Агапов

Агапов

Над Байкалом  всходило солнце, окрашивая  стылую поверхность озера  в теплый розовый цвет. А вот ночь была жуткой: темной, шумной – невозможной.

    Я думал, мы остановимся на ночь в каком-нибудь диком, первозданном местечке, разведем костерок, заварим в котелке чай бурого цвета, и будем трещать ржаными сухарями от заката до рассвета.  Споет кто-нибудь пьяненький, сыграет на гитаре, путая слова и аккорды, под шепот синей байкальской волны, бьющей в прибрежные камни.   

    Мы остановились в Слюдянке, в парке, у озера, на пляжном, не чистом берегу. Еще оказалось сегодня День железнодорожника. От летнего кафе, которое не собиралось, видимо, сегодня закрываться вообще, неслись хохот, музыка, ругань и звон.  Брякали железом  проходящие невдалеке товарные составы, и диспетчер на станции орал так, что было слышно на всем ночном побережье.

    Первым делом мы искупались в озере, даже не искупались, а совершили  ритуальное омовение тела,  по пояс: жутко холодной была вода. Повеселевший после купания народ ничего лучшего не придумал, как пойти на дискотеку. Меня от этого безобразия Бог оградил: страшно трещала голова, и трясло как травинку. Я залег на заднем сидении автобуса, накрылся спальником, изо всех сил стараясь заснуть. 

 « А ты, старый козел, куда поперся. Иди, спи! –  слышал я недовольный голос майора Агапова. Это Лешка Кижаев лез через него к выходу, мыча что-то неразборчиво в оправдание по дороге. 

    Интересная у них дружба. Знакомы с детства, в одной школе учились, в одном классе и в армии в месте служили, институт один закончили, дома себе построили рядом друг с другом по одному проекту, похожие как две капли воды.  Бурчат плешивые давно друг на друга, за сорок лет нагляделись, наслушались, да и вытерпели, поди, один от другого по самое горлышко. Однажды, рассказывая историю дружбы, Агапов пошутил: «С детства мы вместе, все у нас одинаковое, хорошо – жены разные».  

    Заснуть так и не дали: всю ночь гремела музыка, по салону автобуса постоянно кто-то шарил, искал чего-то,  и еще  нестерпимо противно ржал народ на дискотеке,  о чудесах, за которыми собственно мы сюда ехали, уже не мечталось.

    Не этого я ждал, проделав тяжелый четырехдневный путь в поезде. Сколько разных волшебных картинок пронеслось в голове за эти четыре дня, о каких только чудесах  думалось,  мечталось. Этим только и спасался, претерпевая вагонные тягости.

    Казалось, ночь на Байкале – непременно чудо, настоящая северная сказка – везде, в любом месте, будет диким берег или нет –  неважно. Величие и сила озера не пропадет, не скроется, враз тебя опрокинет, не унизит, не оскорбит, воскресит будто.  Я точно знал это, уверен был. Ждал.

    Взошло солнце, все перевернулось, будто счастьем дыхнуло.  Тёмное бесконечное озеро наполнилась  новым сочным медовым цветом, все замерло в ожидании чуда или,  не веря в его свершение.

    Только высветило   прибрежные тополя,  заиграло слюдой в мокрых листьях, я тут же провалился в какой-то неведомый забытый  мир, что-то  отвалилось бесшумно с души, тяжесть будто сошла, не усидела. До дна просветлело внутри, как в озере - до песочка, до камешков. Легко стало, радостно.                                                                   

    В Мондах  наводнение  целиком смыло бетонный мост, к счастью, уже была налажена временная понтонная переправа, но местные водители утверждали, что дальше автобус не пройдет, дальше добраться можно только на Урале. Мы все же решили рискнуть.

   То, что было дальше, дорогой вряд ли можно назвать. То в брод, то по камням, через ямы, порой по кромке, бортом к горе, внизу еще гневная, обезумевшая река, над головой – вот-вот скала рухнет.   Раз дожидались, пока разгребут завал, другой раз застряли, хорошо трактор вытащил.   Водитель наш погрустнел.    Мост через речку Сенцу  стал последним непреодолимым  для нашего водителя испытанием.

   Наводнение подломило мост, завалило  набок.  Буряты на уазиках  лихо проскакивали по нему на тот берег, но наш водитель решительно отказался ехать. Мы выгрузили вещи, договорились с бурятами, что они за нами вернуться и довезут до места.

    Еле-еле поместились дружной своей компанией в  уазиках, кто на чем, кто на ком.

Минут сорок еще нас комкало, давило, тошнило и выворачивало наизнанку.  Наконец, под самый занавес фантастического дня прибыли на место, не доезжая бурятского поселка Шаснур примерно  километр.

    На ровной зеленой полянке, с одного боку обставленной лиственницами, с другого закрытой высоким пологим и лысым холмом, разбили палатку, развели костер.

  Дожили до живой настоящей кашки! Будет баланда какая-нибудь из макарон с гречкой, еще и с тушенкой, но с костерка, с пеплом, с дымком,  с комарами и чай из прокопченного до неузнаваемости, немытого с прошлых походов кана,  горький как кора.

   Через дорогу – речка, тихая здесь. За речкой высокая остроконечная скала, над которой давно зависла нестерпимо яркая, колдовская луна.  Ни звездочки, черно и дико,  только ложки стучат, да брякают металлические кружки. Мы еще долго пели под гитару, пока не увязли во рту слова, не опустились отяжелевшие руки. Одна за другой посыпали звезды, в костер уже не подбрасывали, дожидались, пока прогорят последние головешки.

   Мне показалось: пяти минут не пролежал в палатке. Выскочил, дров натаскал, из самых ровных и длинных жердей соорудил лежанку: сложил их рядышком, сверху постелил веток лиственницы. Курил, поглядывая на тихое низкое звездное небо, и думал, как, наверное, сейчас тесно и душно в палатке, храпит еще кто-нибудь, может быть не один.

   К речке ходил, кружил по берегу, прислушивался в каком-то тревожном  и радостном ожидании, которое все больше и больше меня наполняло. Все всматривался во тьму, ждал чего-то, искал, сам не зная чего.  Луна, огибая вершину, глядела пристально, не мигая, гипнотизируя, как змея свою жертву.

   Сначала думал, потом совсем потерялся в собственных мыслях,  заблудился. Звезда полетела, потом еще одна, и еще. Костер разыгрался, затрещал громко и бесперебойно. Я чувствовал, что-то должно было случиться, что-то необычное, что от этого переменится, перевернется вся  жизнь.

   И вот с неба – звезда за звездой. Сколько желаний можно загадать! Хоть одно да сбудется! Непременно. Но все произошло так внезапно, так неожиданно. Я растерялся, запутался, оцепенел.  Налету, до исчезновения загадать надо. Как? Поди, разберись, что важнее, когда  многого, кажется, уже не успеть, не одолеть самостоятельно.

    Вздрогнул, когда зашуршали в палатке. Испариной пошла земля, пол скалы затянуло, холм замаскировало.

 - Ты чего здесь?- это Казанин проснулся, командир наш. -  Слышу, костер что-то сильно трещит, вроде перед сном гасили, - продолжает. – У нас один также уснул возле костра, спальник загорелся, хорошо заметили. Смотри – осторожно.

- Я далеко от огня, и ветерок в другую сторону, - отвечаю.

- О! Смотри, звезда полетела!- замечает он. – Еще одна!

   Туман лез все выше и выше, гаснуть начали звезды,  невидно стало скалы, словно не снизу сверху  накрыло.  Луна, обогнув вершину, вниз пошла, к речке.  

  Как бы заснул сейчас сладко, надолго: ни снов, ни видений! Долго крепился, ворочая рогатиной головешки, в конце концов, забываться стал, вздрагивая поминутно, как измученный постовой.

   Крепко, беспросветно накрыло поляну: в двух шагах уже ничего не видно. Жизнь замерла перед рассветом, только кружек, борющегося за существование костра как маячок,  все моргал и вздрагивал.

 Потихоньку рассеялся, прижался туман к влажной земле, легкой дымкой пополз по траве. Светало. Открылось  новое чудо.

 Казалось, не было здесь скалы, никогда не было, стена только – вечно синяя, непроглядная. И вдруг, открылась – вся, сразу, до основания, до корней. Сильная, мудрая, живая!

   И тут мне стало жалко, не себя, а майора Агапова, за то, что он проспал эту ночь, даже не подозревая, что только здесь, в Саянах, именно в эту ночь, любая из сорвавшихся звезд могла упасть ему на пагоны.