Григорич

Григорич

    Река Малый ЕнисейБеспокойный человек Григорич, не помню ни одного дня, чтобы он залежался дольше нас в палатке. Проснется ни свет, ни заря, затрещат под его резиновыми сапогами хрупкие ветки, зашуршит росистый стланик, на миг все стихнет и вновь повторится. Застучит топором, перебудит писклявых грызунов, затянут они перекличку, аж в ушах зазвенит, и тут же спать расхочется, только вылезать все равно неохота: холодно ещё там, темно.

    Сначала тихо с долгими промежутками начнет постреливать, занимаясь, разбуженный им огонек, а потом все звонче и чаще заговорит на разные голоса, оживляясь, все пуще и пуще. Потянет дымком, зазвенят как хрусталь в праздник пустые котелки, и от этого станет уютнее на стоянке, укромнее, сытнее, будто в доме спим – не в палатке.

    Набрав воды в котелки и повесив их над костром, Григорич начнет доставать из рюкзака продукты. Раз - залезет в палатку, пошуршит, два, три, четыре. Думаешь: «Леший тебе, что ли память отшиб, за один раз все собрать не можешь». Потом уж догадка пришла: будит он нас так, как бы невзначай, тормошит потихоньку. А мы лежим, звука не подаем. Он не вытерпит и скажет: «Пора вставать!» Потянешься тогда крепко, ломая застывшие за ночь, спрессованные от вчерашней непосильной ходьбы суставы, зевнешь широко, да так громко, чтоб услышал он, успокоился – встаём мы, встаём.

   Одеваясь, думаешь, что там снаружи: насколько живописно это  местечко, потому что не разглядел вчера, намаявшись, не до того было, что за день нарождается, солнечный или тянет на нас дождевые тучки. А вылезешь и ахнешь! как всегда, невзирая на погоду – неважно уже. Вокруг такая благодать, что ни сказать, ни описать невозможно. Нравится мне это, потому что останется во мне тихой и радостной тайной – навсегда.  

   Печеный хариусСегодня мы встали, не дожидаясь позывных Григорича. Ноги словно окаменели, еле двигались.  «Ничего,- думал я. – Сейчас сбегаем за вещами – разломаемся».

    С вечера выпавшая роса под утро замерзла и превратилась в иней, вода в котелке покрылась корочкой льда.

   Григорич уже успел сбегать на разведку.  «Внизу, у реки, есть хороший песчаный плес, - сказал он. – Я думаю, можно становиться, строиться и отсюда начинать сплав». Противно ныло натруженное тело, никуда уже не хотелось идти. «Отсюда, так отсюда, - сказал я, без особого энтузиазма в голосе.

   Обед на озере Билин-Холь Солнце еще не успело просушить тайгу, когда мы вышли за оставшимся снаряжением. Я пошел первым, раздвигая кусты и собирая на себя всю рассветную влагу. Оттаявший, мокрый лес переливался на солнце, оживая с каждой секундой от веточки к веточке. Приятно заныли под тяжестью рюкзака  привыкшие к нему плечи. Такого еще никогда не было. В хорошую погоду и идти веселей, и песню спеть тянет. Григорич все порывался затянуть  что-нибудь весёлое, но мы его не поддержали. Так и шли молча, с раскрытыми ртами, зачарованные, поглядывая по сторонам, любуясь и смутно ощущая, что день этот светлый - не что иное, как подарок новой, еще до конца не понятой нами жизни.   Вернулись к полудню. Отдохнув, я пошел оглядеть окрестность. Утром мне показалось, что склон холма, на котором мы остановились, густо порос низенькой березкой, а оказалось – голубикой. На высоких кустах ягоды ловко прятались под мелкой и плотной листвой. Не вставая с места, я набрал три тарелки крупных, сочных и сизых ягод, растолок с сахаром и сухим молоком.

    кусты голубикиПерекусив, мы с Григоричем пошли рубить лес на раму, а Юля занялась обедом. Солнце палило нещадно, даже в футболке было невыносимо жарко. Тайга аж звенела, распространяя пьянящий запах хвои. Весело посвистывая, шныряли между камней пищухи, уже не тревожась,  все смелей,  поглядывая в нашу сторону.    Вечером долго, в каком-то глубоком, густом молчании, неподвижно, как три валуна, сидели возле костра, не веря, что сегодня закончилась  пешая часть похода.

«Как жить-то теперь без рюкзака за спиной? – думал я. – Непонятно».

Отдых на топе к началу сплава