Гришка и часы

Гришка и часы.

   Вчера, как только солнце пошло вниз, тучки налепило. Шли они клином с востока на запад, плотные в середине,  рваные по краям. Движение это ничего хорошего  не обещало. Недолго мазало солнце бронзой верхушки хребтов, включилось насильно в движение, разбрызгало в впопыхах  жидкий  вечерний  свет  и исчезло. Никто из нас не предполагал, что еще долго мы его не увидим;  будем искать в образовавшихся просветах, надеяться, вылезая утром из палатки, и проклинать непрекращающийся несколько дней и ночей  дождь.

  Ни вечером, ни сегодня утром дождя не было; небо затянула густая серая мгла, напоминавшая старое дырявое  потускневшее неспособное  пропускать свет  полиэтиленовое полотно, которым несколько лет к ряду крыли  овощные грядки.

   Если бы сегодня в момент отплытия шел дождь, мы бы не обратили на него внимания. Видеть спущенные на воду, груженые рюкзаками катамараны – это счастье, способное притупить ощущение плохой дождливой погоды.   Только после того, как порвали на первом пороге оба катамарана, чувство реальности вернулось.

  На пороге, пытаясь зачалиться, чтобы осмотреть узкий проход под левым берегом, сели на камень. Второй катамаран, следовавший за нами, побаиваясь столкновения, ткнулся у  берега в камни.

-  Как войдем, отталкивайтесь вёслами. Юр! – командует Гоша Шипаев, но обращение его относится больше к сыну, чем к нам. - Прямо от берега. А то – порвем еще.

   Порвали оба катамарана, Гоша Шипаев искупался, не успел влезть в лямки и вылетел.

   Мы, вообще, изначально планировали дойти пешком до озера Кара-Балык, зная, что Кок-Хем речка плохо проходимая, очень мелкая, очень узкая. Но недавний переход через перевал от минеральных источников до лесной зоны в дождь, в град, в брод, 12 часов к ряду и еще потом почти день до озера Кок-Холь, не оставил  нам ни каких сомнений. Были мы в тот день не только измотаны, но частью  покалечены.

  Кузин угодил между  камней, поранил ногу, у Гришки распухла коленка, выглядела, что короста на дереве.  Он шел натужно, отдыхая, не садился, рюкзак не снимал, боялся, видимо, что не поднимет. Остановиться, согнется, рюкзак толкнет вперед снизу, освободит уставшие, натруженные плечи, так и стоит, силы собирает, что старый человек перед ступенькой.  

  Озеро, река, на взгляд вполне пригодная для сплава, горы, в целом, прекрасное, живописное место, на котором без труда можно собрать катамараны, окончательно подавили в нас желание продолжать поход пешим способом. На воде легче не стало.

     Обносы порогов шли с разгрузкой. Отвязывали рюкзаки, переносили их в конец порога, возвращались за катамаранами, снова увязывали и шли дальше. Весь процесс происходил под проливным, ни на минуту непрекращающимся дождем. Дождевые облака опустились так низко, что покрыли верхушки береговых лиственниц и кедрачей, одежда насквозь промокла.

    Лоция реки была уничтожена командиром еще в поезде, как лишний, не нужный документ, ориентиры порогов теперь нам были неизвестны. Оставалась надежда только на мою память.

    В прошлом году я ходил по этой реке, познакомился с ее своеобразным, изменчивым характером. Мы таскали наш катамаран за пороги, не думая о том, что есть вариант намного легче.

 В прошлом году дни стояли солнечные, жаркие и комарья хватало на всех. Пока обнесешь порог, успеешь вспотеть и опухнуть порою до смеха. Уши и губы, от постоянных, непрекращающихся  

 укусов кровососов, росли на глазах. Было больно и смешно, тяжело, но издевательства над собой мы не чувствовали.

   Сейчас шел дождь и, глядя на небо, можно с уверенностью было сказать, что сегодня счастья не будет. За то несчастье без комарья.

    Очередной непроходимый порог обносили по разным берегам, мы обнесли слева, Казанин - справа. У них опять пробоина, новая задержка. Идти дальше, казалось уже бессмысленно, до темноты все равно не успеем, какими придем к тому же. Пока они клеили, мы развели костер, сварили суп, в тайне думая, что поедят, согреются и не захотят идти дальше.

  Мы  пытались переговариваться друг с другом, но шум реки на перекате, шорох дождя, заглушали наши слова полностью. Понять жестами друг друга было сложно, Казанин понял только одно: мы готовы остаться здесь на ночевку. С таким предложением он был не согласен, давно ругая, вернее не зная кого ругать, себя, за то, что пошел наповоду общего мнения: пора строить катамараны или меня, за то, что я не достаточно ясно нарисовал то, что нас на этом участке реки ожидает.

   Не принимая нашего предложения, Казанин решил идти дальше, жестами он показывал, что бы мы быстрее заканчивали это безобразие и шли за ними вдогонку. Он  не знал, что еще несколько сот метров  и еще один непроходимый порог, еще один невеселый обнос. На этом то пороге, обнеся его, решили все-таки остановиться.

   Посреди болотины, затянутой стлаником, росли рядом друг с другом две низенькие лиственницы, между ними мы натянули костровой тент, лучшего места здесь было не найти. С дровами было напряженно, в этом болоте только и были эти две лиственницы, других деревьев поблизости  не было, кроме одной, давно прогнившей, корявой сушины, ее и решили спилить. Пилили ее, пилили  Кузин да Казанин, вымотались, решили свалить, раскачивать стали, а она возьми и рухни вместе с корнями. В первый раз за сегодняшний ненастный, доставивший нам массу неприятностей и хлопот день от души посмеялись.

    Сухих мест для палатки на этом замшелом, пропахшим болотной сыростью пустыре днем с огнем не сыскать и, не имея ни сил, ни выбора, поставили палатку на первой ровной площадке. Днище промокло сразу, обопрешься, залезая, ладонью и чувствуешь, как меж пальцев сочится вода, но спали мы крепко, тихо, ни один в эту ночь не храпел, слишком неожиданно было это внезапное пьяное счастье.   

    Светлых, солнечных дней в нашей маленькой, таежной жизни начиная с это дня больше не было, только на водопаде, не как подарок за терпение, а как снисхождение  до еще живого, но доведенного до состояния невменяемости существа, выглянуло солнце.

    В то  утро я проснулся рано, первым делом, это уже вошло в привычку, прислушался, не идет ли дождь. И был непривычно удивлен тишиной. Вылезая, не верил в это внезапное чудо. Солнечный мир перестал существовать для меня как реальность, за две недели проливных дождей он перевоплотился в сказку, выдумку, миф, кино. Я, как зека, получивший свободу, как раненый не раз в боях воин, стоял возле палатки и не мог даже предположить, что кончилась война. А она действительно кончилась.

    Еще бегали по небу тучки, но они выглядели безобидно. Тучи перестали жить самостоятельно, что-то сшибло с них мокрую спесь, их растягивали до состояния марли, рвали на мелкие, пушистые ватные кусочки, сквозь них проглядывало настоящее синее небо.

     На суку сидела огромная черная птица, толи ворон, толи коршун, разобрать мне было невозможно, слишком далеко она находилась. Сидела абсолютно неподвижно и смотрела в мою сторону. Я бродил по нашему лагерю, не соображая: умыться пойти или костер вначале разжечь, курить все равно было нечего, а птица все сидела и, не поворачивая головы, пялилась на меня хищным взглядом. Мне сейчас не до нее было, я весь был погружен в сладкие мысли о предстоящем жарком деньке, в течение которого можно, наконец, просушить все свои вещи.

   Запалив костерок, я вспомнил, как нашептывал часто и не громко Гришка. « Достал этот дождь, дождь достал», а потом наоборот: «Дождь достал, достал этот дождь». Сначала у меня сложилось впечатление, что он стихи пишет, рифму ищет, но потом я решил: эти дождливые дни так ему опротивели и выстудили окончательно, что на громкие, грубые слова в адрес этого безобразия сил уже не было, с губ сходили только эти беспомощные, жидкие, тихие фразы: «Достал этот дождь, дождь достал».

   Долго я сидел у костра в раздумьях, пока начали вылезать из палатки другие, а птица все сидела, все смотрела. Сколько так может, не двигаясь, просидеть? Час, день, два?   Часов у меня не было, часы  были только у Гришки и у Еремкина. У Еремкина были не простые часы, они могли замерять давление, измерять глубину, показывать высоту над уровнем моря, у Гришки часы самые обыкновенные. Давно на часах запотел циферблат, с трудом можно было рассмотреть цифры, Гришка часто поглядывал на них, прикладывая к уху, прислушивался, как к собственному сердцу, часы все жили и жили. Как мог, он берег их, единственную, принадлежащую только ему дорогую вещь, берег как друга, как последний огонек в этой бессмысленной, чуждой ему жизни.      

 - Сколько сейчас времени, - спросил я вечером у Гришки. Время меня мало интересовало, мне просто хотелось курить, а сигареты были только у него.  Гришка долго разбирал, где под этим маленьким туманом цифры и стрелки.

- Около одиннадцати, - сказал  нерешительно, приложил к уху, прислушался.

- Живы еще, - сказал, улыбаясь, и мы, на радостях,  закурили.

    Утром пошел дождь, температура резко понизилась.  Казалось, солнечный день пришел к нам вчера не с тыла, а с фронта, то есть шел нам на встречу.  Догонять его бесполезно – нам в другую сторону.