Из недописанного

Из недописанного

        Никакого Григорича в моей жизни никогда не было, но он появился. Мы познакомились с ним в прошлом году, в августе, когда северный ветер нес в Саянскую тайгу холодную воду, и мне уже давно надоело залечивать распухшие от долгой и непосильной ходьбы мозолистые ноги.

    Приближался долгожданный час ужина. В котелке булькали и сытно пахли макароны, на пенечке стояли еще не раскрытые банки с тушенкой, под навесом, на столике, сколоченном из жердочек, лежали сухари, конфеты, кусочки сала, колбасы, фляжку со спиртом во избежание преждевременного ее опустошения, где-то припрятали.

   Вечерело, широкая  полоса заката постепенно сужалась до еле заметной

красноватой трещины. Казалось, сейчас произойдет что-то важное, не считая ужина.

    В эту  минуту, я заметил, сквозь дым костра, идущих по поляне людей. Их было двое. Один высокий, сутулый, с седой щетиной на высохшем и исхудалом лице, на голове у него была старая застиранная и выгоревшая на солнце брусничного цвета кепка. На второго вообще без слез взглянуть было невозможно: совсем еще молоденький, в рваной футболке, мокрый, тощий, как сук жимолости, с узенькой, редкой-редкой, будто со злости выщипанной бороденкой.

   Тот, что был в кепке, и оказался Григоричем. За ужином заразительно и как-то подозрительно гладко, будто не говорил, а читал, безостановочно рассказывал о своих приключениях,  одновременно уплетая макароны с тушенкой, которые я органически не переваривал, и которые обменял на его вареную фасоль. Его рассказ о пятидесяти дневном отпуске в тайге показался мне чистым сумасшествием, а когда я узнал, что они собираются идти по Саянской Оке на  резиновой лодке, то его постоянное нервное помигивание и какой-то отрывистый, прерываемый вздохами голос, показались мне подозрительными и явно нездоровыми, требующими пристального внимания как к Григоричу, так и к его другу. Но следует признать,  где-то глубоко во мне шевелились точно такие же слепые, сумасшедшие страсти, способные в любой момент  повести меня к чему-то иррациональному, но позарез необходимому. Поэтому, удивляясь и не понимая, я в   тоже время ему завидовал.

   На следующий день дороги наши разошлись. А через год мы снова встретились. И мы уже вместе, в одной команде шли по Саянской тайге и проходили на кате пороги. Иногда, в опасные и тупиковые моменты нашего путешествия, я, бросая взгляд в сторону Григорича, вспоминал первую нашу встречу: рассказы о его безумных похождениях, подозрительно мигающие глаза, прерывистый голос и того худенького как сук жимолости парня.

     Григорич  не постарел, помолодел за год – не узнать сразу. Виделись мы с ним 

 только раз и то в тайге, там и от лешего друг друга не отличить,  себя не узнать - дикие мы были люди. А тут такие перемены.  И если бы не его походная брусничного цвета кепка, может - и разошлись бы.

« Ну, как вы, ребята?»- обратился он к нам, улыбаясь.

«Нормально, чего нам будет».

«Ну, добре!»- ответил Григорич.

Григорич привез с собой  два тяжеленных рюкзака, весла и еще набитую консервами парашютную сумку.

«Тушенка?»- спросил я настороженно.

«Тушенка», - ответил Григорич.

   Мы с Григоричем оба со странностями. Я, например, давно уже не ем мяса, а он не пьет вообще. Тушенка еще в прошлом походе мне нервы попортила. Тащить я ее тащил, тяжесть лишнюю, не ел только. Сварят, например, макароны, бухнут половник мне в миску, добавят в котелок тушенки, перемешают и едят потом с добавочкой. А мне уж добавки не будет. Так и жил, и ничего – выжил. Ни к чему и теперь тушенка, лишний вес только.

   Дома пересмотрели, перебрали все общественные и личные вещи. Вроде бы и лишнего ничего нет, но что-то надо оставить, с такими рюкзаками далеко не уйдешь. Решили не брать раму от катамарана, кое-что из ремнабора, в одежде пришлось каждому себя ограничить. Но даже после этого рюкзаки не  полегчали. Восемь килограмм сахара заменили тремя килограммами сладкого сахара, еще не опробованного, который будто слаще  в три раза обычного.

    Сначала планировали идти в Саяны с павловчанами, с которыми в прошлом году ходили. Но у них возникли трудности, и они решили пойти в Карелию,  а меня тянуло, я давно готовился, ждал с нетерпением, жил целый год только мечтой этой, и остановить это движение во мне было уже невозможно.

 Целую неделю, после того как узнал, что павловчане не идут, я нервничал, переживал, чуть на Алтай с москвичами не ушел, но недоделанная работа задержала. А потом взял и позвонил Григоричу. Григорич, на радость,  легко  согласился, он и сам мечтал о том же.  А как же мы там втроем? Ничего, говорил, что втроем,  наверняка присоединимся к какой-нибудь группе, страшного в этом ничего нет. И времени, мол, у нас достаточно, пойдем  по-тихому, гулять, можно сказать будем.  Легко у него все, просто,  будто не в горы идем, а на море едем.

      Есть в нашем решении что-то недоделанное, недодуманное до конца, поспешное. Это легко чувствовалось, и потому как скоро мы собрались, как легко потакали своим желаниям, надеялись на удачу, искренне полагаясь на везение. Это все сильно тревожило.

   До этого дня я считал себя не суеверным человеком. Сплевывал порой через левое плечо, бывало, но черных кошек не пугался, легко переступал страшную, невидимую линию, часто хвастался будущими планами, не боясь спугнуть свою удачу. Но в этот раз, что-то было не так. 

     Только после того, как узнал, что поезд обслуживает та же самая, веселая команда проводников, знакомая нам по прошлогодней поездке, начальник поезда тот же, чуть отпустило. Это была приятная встреча. Сомнения отступили, будто на дно сели до времени, освободив место новому смутному, но знакомому, в данный момент радостному ощущению: неспроста все это, так мне казалось.

    На радостях я решил сбегать за пивом. До отправления поезда оставалось минут 20; наш вагон находился почти в самом конце перрона, в голове поезда. Я, неспеша, прошел вес состав, купил пива и пошел обратно. Шел, шел и вдруг заметил, что иду по другому перрону, что поезд не наш.… Успел, но никому об этом глупом,  дурацком случае не рассказал, не потому что мне было стыдно, а потому что стало страшно.  На вопрос: что такой взмыленный? Ответил, что жарко сегодня. Это было похоже на правду, потому что  действительно было очень душно и жарко.

    Поезд тронулся, медленно набирая ход, застучали колеса, в голове промелькнуло:  «А если бы опоздал?» Что это – знак или глупость? Задуматься над этим – значит возобновить в себе дурные предчувствия на всю дорогу, это значит вновь попасть под влияние суеверия или иррациональной тревоги, а это сейчас ни к чему, поздно. И  я легко прогнал эти тревожные чувства, подумав, что все, что ни делается – все к лучшему.

    Поезд тронулся.  Теперь только вперед. Интерес – сильнее страха.

     

29 июля 2002 год.

    «Сначала горы – это горы, ручьи – это ручьи,

     затем горы – это не горы, и ручьи не ручьи,

     но в конце горы – снова горы, ручьи – снова ручьи».

 

    Сквозь сон я услышал, как зашуршал, вылезая из спальника, Григорич. Значит и нам пора подниматься, а выходить из тепла на холод, в темноту – не хочется. И почему нельзя дождаться рассвета?

    Ветер беснуется как шаман, и, кажется, вот-вот раскроит палатку на ляшки и заплатки. Одно радует: перед тем как нацепить на себя рюкзаки, поедим горячей и сытной молочной кашки.

    А небо звездное и будто опустилось за ночь – дотянуться можно и собрать в канн как бруснику звезды.

    Узкими, спросонок глазами, съежившись и замерев, вглядываюсь,  выбирая самую красивую из звезд. А в это время два ковша (Большой и Малый), наклонившись, будто пытаются зачерпнуть из нашего котелка.

    5 часов утра. Позавтракав, укрепив палатку и взяв с собой кусочек сала, три конфетки, пачку сухих хлебцев, вышли к пику Топографов.

    Было еще темно, но фонарики до вступления в лесную зону решили не включать, чтобы не беспокоить спящий  народ, не тревожить собак и лошадей. Собаки, конечно, проснулись, проводив нас звонким и хриплым лаем.

    В лесу от вчерашнего дождя сыро. Стоит только дотронуться до низенькой пушистой  пихты, как она тут же стряхивает за шиворот осевшие на ветвях холодные капли, а жимолость, пугая своей непроходимой, в ночи густой туманной стеной,   довершала сырую картину.

    Тропа поднималась все выше и выше, сужалась, пряталась, играя, среди камней, пересекала ручьи, коротко перебегала вверх по  руслу, насильно  ложилась на дно, в конце, перед скальником, привела к  бурелому. Бурелом был свежий, вероятно весенний, когда бегущая с гор талая вода подмывает и корни, и камни, а грозовые  ветра ломают и гнут не только слабых. Деревья будто собрали в охапку, вырвали с корнями и бросили, наигравшись, доказав  и силу, и дурь, и  бессмертие свое.

      Еще темно, беспробудно тихо, без надобности нет желания нарушать эту непрочную перед рассветом тишину,  и мы молчим, сказать все равно пока нечего, лучше чаще оглядываться, чтоб накопить к вечернему костру восхитительные разговоры.

    Высвечивая фонарями турики, забираемся по камням все выше и дальше, не оглядываясь, достаточно частого мокрого дыхания за спиной, чтобы почувствовать не видимую, но очевидную  связь друг с другом.

    Так же внезапно, как и начались, кончаются камни; и мы вступаем в последний, совсем не большой  по площади кусочек кедрового леса.

    Здесь, наверху, светлее; впереди белеет, прикрываясь редким, прижатым к скале туманом в распадке озеро. Возле корявого, расколотого по середине на две вершины кедра старое кострище. Невольно думаешь,  зачем же дереву две головы? И как это-то жизнь так устраивает, какое дает начало, чтобы появилось однажды громадное и безрассудное желание раздвоится? Или это чье то мощное, бесправное влияние со стороны?

    Возле старого кострища, лежала пустая бутылка из-под шампанского. Лежала она тут, видимо, уже давно, не один год. И ни кто ее не убрал, не отпихнул в сторонку. Может быть потому, что теперь она стала не только ориентиром на пути к перевалу, встретишь бутылку – на правильном пути, но и напоминанием о том, что есть на земле другая жизнь, которую стали забывать потихоньку, из которой мы вышли, в которую должны обязательно вернуться.

    С гор, скрываясь в зарослях березки, стекали ручьи, заболачивая поверхность земли и превращая тропу в грязную, узкую, извивающуюся по косогору лужу. Угадать в ней неглубокое место, в которое можно поставить ногу, чтобы не промочить раньше времени кроссовки,  почти невозможно. Григорич в резиновых сапогах шел, не разбирая дороги, не мучился как мы в кроссовках, не искал сухих или не глубоких мест, ему было всеравно, что лужа, что речка. А мы бродили по камушкам, по взмокшим, пропитанным болотной сыростью,  и мягким как губка кочкам.

    Через некоторое время, все-таки  нахлебав в кроссовки воды и грязи, мы с Юлей пошли смелее, махнув на это безобразие окончательно.

    До брода речка текла незаметно, в стороне, разговаривала приглушенно, зарывалась порой с головой в камни, появляясь на свет божий небольшим зеленоватым озером. Ближе к переправе зашумела, подражая голосу всех несущихся с высоты рек, всех существующих на земле водопадов.

   Переходя речку в брод, Григорич  потерял свои  часы, единственные часы в нашей компании. Мы сильно не расстроились, да и он, видимо, тоже. На его лице не отразилось ни тени беспокойства, ни грамма разочарования. Правда, заметить подобные  изменения в этот час было трудно. Шел мелкий, не причиняющий особого не удобства дождь, окрашивая, не только вошедшее в распадок утро в серый, не проницаемый цвет, но и лица. Понурое выражение лица можно легко отнести к не погоде или к усталости. Так и было: часы  - казалось, небольшая потеря по сравнению с предчувствием дождливого дня.

         Длинный подъем по курумнику преодолели не останавливаясь, лишь изредка замедляли ход, чтобы перевести дух и вслушаться, в целях безопасности, в древнюю каменную тишину, которая в любой момент могла быть нарушена камнепадом. И только в конце, у большого камня, скинув рюкзаки, укрывшись от ветра и опасности,  долго отдыхали.

  Скоро подошли к Зеленому озеру. Его еще называют Изумрудным. Это название больше ему подходит, озеро и в правду изумрудного цвета. В горных озерах нет рыбы, купаться в них запрещено, чтобы не вызвать гнев духов, и камни бросать нельзя, погода испортится. Озеро не намного больше все пройденных нами горных озер, не шире, но, глядя на него, начинаешь верить во все запреты и приметы, связанные с ним, легко ощущаешь его и очарование, и  скрытую на дне силу.

   Принесенное с собой снаряжение, упаковали в гермомешки и спрятали на противоположном берегу, ближе к горе, по которой нам придется через несколько дней подниматься. С собой взяли только кусок сала, горсть конфет, веревку, топор и кошки, надеясь скоро вернуться. 

  К этому времени  окончательно рассвело. Выглянуло солнце, заблестели на склонах снежники, душа наполнилась новым, неведомым до сих пор очарованием и неприсущим ей  крепким спокойствием. 

  На очередном привале, развалившись на каменной плите, я незаметно, не снимая рюкзак, заснул, как ящерица, пригретая солнцем. К полудню полностью  разбрелись тучи, вдали показался пик Топографов. Он выделялся среди других  вершин своей особенной ледяной силой и будто срубленной и оттого еще более угрожающей вершиной.

  Преодолев перевал, подошли к подножию пика, к началу ледника. Какое серьезное и продуманное творение природы. По расщелине бежит талая  вода, легко   прорезая  язык и уходя в глубь его тела. Трудно представить толщину ледника, и, кажется, можно быть уверенным в его прочности, но, сколько опасностей он скрывает от взгляда, так же не известно. Ноги приходится ставить твердо, верно и продуманно, чтобы не оступиться, не соскользнуть.

  Чем выше, тем круче становился ледник, идти стало  трудно. Решили пересечь язык и продолжить восхождение по камням.

    Не много не дойдя до боковой морены, услышали странный нарастающий звук. На самом деле в нем не было ничего странного, этот грохот ни с чем другим, находясь в горах, на леднике, не спутаешь, ни с грозовым раскатом, ни с гулом падающей воды. Сердце сжалось при мысли – камни!

- Ложись! За камень! – моментально скомандовал Григорич.

Мы быстро спрятались за находившийся перед нами валун. Григорич не унимался.

-Юля, ближе! Ближе! Голову прячь!

 Нам казалось, что она делает все не так, все не правильно. И мы, схватив ее за подмышки, прижимали все ближе и ближе к камню, почти вдавливая под него,  не понимая, что всю все равно нам ее не спрятать. 

   Несколько камней, ударившись об ледник, разлетелись в разные стороны, а один, казалось, самый крупный, подпрыгивая и набирая скорость, летел точно на нас. К счастью, он ударился о камень, лежавший на его пути, и остановился.

«Не иначе дух горы предупреждает», - первое, что подумал я. – « Или мы выбрали неудачное время для восхождения?»

  Мне всегда казалось, чем больше таинственного в этом незнакомом мире, тем он притягательнее, но сейчас, после камнепада, испуганное сердце желало точности и определенности в описании неприятного события. Почему полетели камни? Страшно, если это произошло по воле неведомой силы, потому что не знаешь, как к этому относиться, что думать.  Легче, когда понимаешь, что к середине дня лед на солнце подтаивает, пристывшие камни оживают и могут запросто покатиться. Легче, когда думаешь: вот мы  дураки. Выходит, что мой анимизм, жив до поры до времени, пока не произошло что-то опасное, пока обыкновенная человеческая логика не столкнулась с тем необычным, что способно не только удивлять и радовать, но и пугать. И вот тут, тут мысли нерешительны и трусливы по отношению к чуду.

  Наконец, мы добрались до обозначенной чьим-то альпенштоком площадки. Говоря, досюда доходят водники, любуются открывшейся с высоты панорамой и уходят обратно. Если встать лицом к вершине, то справа от тебя будет ледник, слева – темная, головокружительная пропасть, а за спиной бесконечный Саянский хребет, на вершинах которого сидят бледные тучи.

  Солнце медленно остывало, подсказывая, что мы можем не успеть вернуться засветло, а Григорич все лез и лез выше и звал нас за собой.

 - Ты, наверное, оставайся. Не ходи с нами. Отдохни – сказал я Юле и полез догонять Григорича. Она, так и не найдя удобного места для отдыха,

улеглась на камни, там, где стояла.

  Восхождение становилось все труднее и труднее, приходилось крепко цепляться за камни и трещины,  иногда еле-еле до них дотягиваясь. Григорич, достав веревку, сделал смешную страховку, видимо, предполагая взбодрить меня немного. Я предложил ему вернуться, потому что восхождение становилось опасным. Он никак не мог понять, почему он два года подряд поднимался  на вершину, а в этот раз должен вернуться.

  Несколько раз прогремело, и через некоторое время справа от нас показалась черная туча. Солнце клонилось к закату. Григорич, находясь в героическом порыве, ни видел и не слышал ни тучи, ни грома, не замечал приближавшихся сумерек.

 В конце концов, наткнувшись на непроходимую без специального снаряжения отвесную стенку, подумав и прокрутив в голове варианты обхода стены, Григорич решил, что жизнь дороже. Мы начали спуск, так и не побывав на вершине.

 Спуск оказался еще сложнее. Цепляясь и упираясь, я ложился спиной на камни и потихоньку сползал вниз, потом, переступив, проделывал туже операцию снова. Поглядывая вниз, чувствовал, что лететь нам отсюда без преград до самого подножия.

 Пока нас не было, Юля,  разомлев от усталости, немного вздремнула, пригретая ярким и теплым солнцем.

 Грозовая туча зависла над пиком, затенив одним своим краем пол  ледника. Казалось, она пришла сюда по указке, чтобы напугать безумцев и нахалов и теперь, остановившись, пристально наблюдает за нашими действиями.

  Мы, тем временем, снова ступили на лед. Спускаясь, я чувствовал дрожь в коленях и нечеловеческое напряжение в руках, ищущих альпенштоком стопроцентной опоры. Под изменившимся углом зрения, стали хорошо видны скрытые при подъеме от глаз трещины и разломы. Побаиваясь, я решил идти точно по старому следу и все покрикивал на Юлю, если она делала шаг в сторону. Григорич ушел  от нас вправо по снегу и все звал нас за собой. Идти по снегу легче, но выбранный им путь, показался мне более опасным, и мы продолжали идти по тропе восхождения. В очередной раз оглянувшись, я не увидел Григорича, моментально екнуло сердце: провалился. Не в том он возрасте, чтобы играть с нами в прятки.

- Стой тут, - сказал я Юле и побежал по его следам. 

   Провалившись в трещину, Григорич успел зацепиться  альпенштоком за     края и теперь висел, не в силах выбраться самостоятельно.   Я хорошо  видел на его лице испуг, а он чувствовал мою нерешительность. 

- Володя, не бойся, - сказал он. – Подходи ближе.

 Опасаясь, я лег на снег и подполз к нему почти вплотную. Я чувствовал, что в таком положении мне не удастся его вытащить,  и попробовал встать на колени. Этого было достаточно, наши руки не успели встретиться, как лед подломился, и мы вместе рухнули вниз.

 Очнувшись, я почувствовал, что-то тяжелое навалилось на меня сверху. Это был Григорич. Поднявшись на ноги, мы внимательно посмотрели друг на друга.  «Пиздец»,- первое, что подумал я.  Второе: «Еще и фотоаппарат с собой утащил». Мне почему-то стало жалко, что никто не увидит тех удивительных мест, где мы побывали. Саянского хребта, на который я смотрел, находясь у самой вершины пика Топографов.

 «Живой?» - спросил Григорич.

«Живой, - ответил я. – Только кровь откуда – то».

  Оказалось,  я разбил  глаз, а он сильно ударился боком. Потом мы разыскали под снегом мои раздавленные очки, каким-то чудом одна линза на них уцелела. Сверху, сквозь проломленную нами дыру, в трещину проходил свет, а внизу, под ногами, журчала вода.    «Метров семь или восемь пролетели», - подумал я, оценив расстояние.

 Неожиданно в дыру высунулась Юля.

- Эй, вы живы? – спросила она.

 Не сговариваясь, мы одновременно на нее закричали:

- Уйди! Не подходи близко! С ума сошла!

  Пора было что-то делать, причем немедленно пока совсем не стемнело.

- Если мы пошлем за помощью Юлю, то помощь придет не раньше, чем через сутки, - стал размышлять я. – Мы, наверное, замерзнем? – задал я вопрос Григоричу.

- Замерзнем, - не сразу, словно эхо,   ответил Григорич, он думал сейчас о чем-то своем, важном. 

 Трещина распадалась на две части, разделенные ледяной стенкой, в этой стене немного выше нас находилось отверстие, сквозь которое можно было пролезть во вторую половину.  Григорич решил сходить на разведку.

   Григорич провалился вместе с рюкзаком, в котором находились кошки, топор и веревка.  Он надел кошки и, прорубая топором ступеньки, полез вверх к отверстию.    Я остался ждать. « Как здесь красиво, - думал я, рассматривая ледяные, похожие на хрусталь стены. – И все-таки не хочется помирать даже в такой шикарной могиле». Рана постоянно кровоточила, нужно было остановить кровь. Вытащив из-под штанов конец футболки, я написал на него и приложил к ране.  Потом до меня дошло, что кровь можно остановить льдом или снегом и  того, и другого здесь навалом. 

  Прошло минут 20, после того как ушел Григорич. Я стал беспокоиться, вдруг с ним что случилось. Я позвал его, никто не ответил. Я еще и еще покричал, но он опять не ответил. Я решил вылезать самостоятельно. Привязав рюкзак к веревке, я полез по прорубленным ступенькам. Неожиданно из дыры появился Григорич.

- Володя, у нас есть шанс, - сказал он волнуясь. – Привязывай рюкзак и подавай веревку мне.

- Веревка перед тобой, рюкзак уже к ней привязан. Можешь тащить, - ответил я с некоторым раздражением.

 Вытянув рюкзак, он помог мне пролезть через отверстие. Мы шли, приближаясь к горе, где прочность льда должна быть усилена каменными породами. Пройдя немного вперед, я увидел дырку наружу примерно на высоте человеческого роста. Надо было только перепрыгнуть через узкую щель, чтобы оказаться на свободе. Дыру Григоричу помогла пробить Юля, увидев торчавший из-под снега конец альпенштока, которым Григорич  старался пробить тонкий, просвечивающий налет снега.

 Выбросили наружу веревку. Григорич прицелился и прыгнул, зацепился руками за края лаза и вылез. Я, видя, как под его ногами ломались края трещины, обвязал вокруг пояса веревку, сжал крепко в руке нож и прыгнул. Тут же меня подхватил Григорич и помог  вылезти.

 Было еще светло. Уставшее солнце сползало с небосклона, освещая последним белым светом пик. Ледник играл в вечернем свете как-то по-новому, по настоящему: как есть – без прикрас.

 По телу прошла нервная дрожь, а я думал, это от холода.

- Надо развести костер, - сказал я, судорожно стуча зубами, не понимая, что вокруг только камни и лед, что  до костра нам  еще идти и идти.

 Юля, рассмотрев мою рану, решила,  скорее всего придется зашивать: сильно разрезано веко.  Рану закрыли куском пластыря.

 Григорич предложил сократить путь, мы опять пересекли язык поперек, обогнули правый склон и вышли прямо к перевалу. Смеркалось, накрапывал дождь. Мимо Зеленого озера шли уже в темноте. После озера начался курумник. Светящиеся на камнях лишайники, казались полчищами изголодавшихся монстров, ждущих в засаде  свою ночную добычу.

- Я давно хотела посмотреть, как светятся в темноте лишайники, - сказала Юля. – Смотри теперь, - сама себе иронично ответила.

- А может, мы в следующем году никуда не пойдем, сделаем ремонт в квартире? – робко спросил я у Юли. Она улыбнулась, неопределенно пожав плечами. Нам сейчас нужно было думать только  о том, как в темноте спустится по камням, когда не видно дороги. А я с глупостями лезу.

 Юля не шла, она сползала по камням, словно змейка. У меня с Григоричем были фонарики и мы слегка освещали ей дорогу. Блуждая по камням в темноте, мы ушли левее, не заметив несколько туриков. Рана, закрытая куском пластыря, постоянно кровоточила. Изредка, стараясь не повышать голоса, медленно, по слогам Юля просила:

- Александр Григорич, когда вы останавливаетесь, светите мне, пожалуйста, под ноги, а не в лицо.

 Наконец,  спустились к переправе через речку. До Жойгана оставалось, казалось, немного. Не выбирая сухих мест, шли по заболоченным местам напрямик, хлюпая полными воды и грязи кроссовками. Прошло еще несколько подкашивающих часов, и мы, не скоро отыскав тропу в лесу, были на источниках.

  Дождь кончился, было безветренно и тихо, светила полная луна и небо так же, как в прошлую ночь, усыпали звезды.

 Умывшись и переодевшись, мы с Юлей легли спать, а Григорич пошел купаться в горячий источник. Я почувствовал колоссальный озноб, сухая и теплая одежда меня не согревала. Первая доза спирта на меня не подействовала, и лишь после второй, более серьезной, по телу пошло тепло, расползлось равнодушие, и всею силой навалился долгожданный радостный сон. 

 Утро. Проснувшись, я долго и не подвижно лежал, казалось, что все вчерашнее – это просто длинный и жуткий сон. Рядом спала Юля. Было тепло и уютно, как дома, и только белая повязка, которую я стал различать сквозь кровавую пленку подбитым глазом, говорила о реальности случившегося. Григорича в палатке не было, на улице были слышны голоса, перебиваемые глухим гулом переката. «Что за бред лез мне вчера в голову», - думал я, ощущая прежние силы в отдохнувшем теле.

- Ты испугалась вчера? – спросил я у Юли.

- Я? – удивилась она. – У меня двое детей. Я не собиралась там оставаться. Я еще вам кричала: « Сфотографируйте!»

« У меня тоже двое детей», - подумал я: «А у Григорича интересно сколько?» Мы ни чего не знали, ни о его семье, ни о его работе, ни о том, как он живет. Он сам рассказывал немного, но неохотно.

   Сегодняшний день было решено посвятить здоровью. Несколько раз за день промыли «живой водой» на моем лице рану, искупались в источниках, попили целебной водички.

  Приятно, подставив голову теплым солнечным лучам, сидеть в леденящем тело термальном источнике, ощущая щекотливое прикосновение поднимающихся со дна пузырей, и в конце хорошенько продрогнув, омолодившись, плюхнуться в горячий радоновый источник и нежиться, и, кажется, умирать от покалывающего все тело эффекта. Потом, разомлев, завалиться где-нибудь на солнцепеке меж диких скукоженных листиков бадана, запрокинув руки и теребя в зубах травинку.

  За обедом, посоветовавшись, решили подождать еще денек, пока затянется рана, а там будет видно: на Бий-Хем идти или на Оку Саянскую.  Вечером Юля слазила на кедр, нарвала шишек, мы запекли их в костре и целый вечер, сидя у огня, щелкали, подкармливая печеными орехами бурундучков.

 На следующий день на Жойган пришла группа из Днепропетровска. Они планировали идти на Бий-хем. Глаз мой заживал потихоньку, благодаря целительным водам Жойгана, и мы решили к ним присоединиться, они нам не отказали.  Вечером пришли еще две группы водников из Уфы и Москвы.

 Еще в первый день мы познакомились с тувинцами. Тувинцы народ странный, агрессивный, но с нами  вели седя доброжелательно,  угостили теплыми, маслянистыми свежими лепешками, а Юле разрешили посидеть на олене.

  За два дня рана затянулась, глаз полностью раскрылся.

  Днепропетровцы решили побыть на Жойгане еще один день, мы ждать не стали, предполагая, что за раз нам все снаряжение не унести.

 Был солнечный, жаркий день. Почти налегке, в одних футболках, еще не подозревая, какой одурительный переход нам сегодня предстоит, шли дважды пройденным за эти дни маршрутом, почти не останавливаясь. Григорич предложил взять с собой немного дров, на всякий случай, вдруг не дойдем сегодня до лесной зоны, и нам придется ночевать среди камней под перевалом.  Нарубили веток, привязали сверху на рюкзаки по маленькой охапке.

 Обогнув Зеленое озеро, вышли к тропе круто  поднимающейся на перевал Кок-Хем-Дабан. Набирая высоту, тропа делает резкий поворот и ложится на склон почти вертикально, а,  дотянув до  террасы, бесследно исчезает.

  Григорич, загружая рюкзак, не рассчитал свои силы, и, поднимаясь по крутой каменной осыпи, обессилив, решил часть груза оставить. Спрятали в основном продукты, пометив их местонахождение угловатым камнем.

  Мы поднимались все выше и выше, любуясь безумием горных пейзажей. На горных склонах, в карах лежал снег,  в цирках лежали разноцветные озера. Невольно останавливались, хоть на пару минут, чтобы вдохнуть эту древнюю мощь, запечатлеть навсегда.

  Перевал. Ветер остудил наши потные тела буквально за секунды, и мы скоро отдохнули, от спрятавшись от ветра за валун,  взвалили рюкзаки, и пошли дальше.

 Спустившись с перевала в долину реки Кок-Хем, Григорич решил, что мы  успеем сегодня дойти до лесной зоны, поэтому оставили принесенные с собой дрова.

 Переправа через речку неожиданно отняла у нас целый час. Мы долго бродили вдоль берега в поисках брода. Наконец,  перепрыгивая с камня на камень, нам удалось перейти на другой берег.

 Накопившаяся за день усталость  замедляла наше движение, стали чаще останавливаться, чтобы отдохнуть и попить водички. Я стал подозревать, что до лесной зоны нам сегодня не дойти. Вдруг, не вдалеке увидели, идущего нам на встречу человека. Он закричал и замахал нам  руками.